Несовершенный терапевт: как клиент и терапевт пугают друг друга

Несовершенный терапевт: обучение на ошибках в терапевтической практике

Авторы: Джеффри Коттлер, Диана Блау

Ссылка на издание https://www.freepsychotherapybooks.org/ebook/the-imperfect-therapist/

перевод Дмитриевой Елены


ГЛАВА 6. КАК КЛИЕНТ И ТЕРАПЕВТ ПУГАЮТ ДРУГ ДРУГА

Несмотря на то, что между ошибками начинающего и опытного терапевта есть разница, они оба уязвимы перед эмоционально заряженными проблемами клиента. Во время любой сессии в сознании клиента и терапевта идет непрекращающийся диалог, в котором один отвечает другому, как внутри, так и снаружи. Мы не только разговариваем друг с другом, но и говорим сами с собой во время этого взаимодействия, реагируя на собственные идеи и чувства.

Клиенты говорят не только нам о своих неуверенности, уязвимости и ужасе, но и разговаривают С нами в том смысле, что мы улавливаем их послания на разных уровнях. В основном наш разум сосредоточен на роли помощника, однако всегда присутствует резервная часть, персонифицирующая почти всё, что происходит на сессиях. И всё это время, пока клиент дрожит в ожидании неудачи, осуждения и последствий риска, с нами происходит нечто похожее. По сути, клиент и терапевт провоцируют друг в друге соответствующие страхи.

Клиент доверяет нам свое переживание уныния и безнадежности. Мало того, что он несостоявшийся отец, муж и бизнесмен, он не может преуспеть и в терапии – где даже проигравшие чувствуют себя победителями. Неделя за неделей он только погружается в депрессию. И все это время, пока он обвиняет себя в том, что он безнадежный клиент, терапевт не может не чувствовать собственного раздражения и опасения: «Может быть, дело во мне. Возможно, если бы я знал больше или был ярче, более подготовленным, более терпеливым или более любящим, сессии не проходили бы столь мрачно».

Оборонительное поведение быстро переходит в атакующее. С обеих сторон. Как только мы напоминаем себе, что не можем нести ответственность за вопросы, лежащие вне зоны нашего контроля, за то, что должен решать сам клиент по мере своей готовности к изменениям, следуя своему темпу, и как только мы почувствуем себя немного лучше, клиент меняет тактику, начиная атаковать. Нам не хватает терпения, когда клиент настаивает на оправдании своего тяжелого положения невезением или неблагоприятными условиями для бизнеса. Мы конфронтируем с его оправданиями, но затем, в момент рефлексии, понимаем, что сами поступаем так же.

Взаимные влияния в терапии

Ренди сидела, глядя прямо перед собой или вниз, все время отводя глаза от терапевта. Ее ноги постоянно двигались, выстукивая какой-то тревожный ритм, знакомый только ей. Ее руки плотно прижимались друг к другу, а пальцы были побледневшими и крепко сжатыми. Бандажи скрывали на руках те места, где она резала себя в моменты саморазрушительной ярости. Несмотря на ее попытки выглядеть контролирующей ситуацию, она дрожала. Снова и снова она повторяла одни и те же фразы: «Я в порядке. Оставьте меня в покое! Это безнадежно». Любые слова терапевта отвергались – каждый раз, когда терапевт погружалась внутрь за очередной идеей и говорила о ней, дверь захлопывалась.

При каждом отвержении терапевт ощущала, как сжимается ее грудь, а разочарование нарастает. Она переживала отчаяние от того, что не могла установить контакт с Ренди, освободить ее от депрессии и боли. Но чем больше терапевт искала и боролась, тем более тревожной она становилась. Ренди позже сказала ей, что она чувствовала себя плохим клиентом – разочарование терапевта сигнализировало ей о том, что с ней что-то не так, и что она не отвечает ожиданиям терапевта. Чем более расстроенной становилась терапевт и отчаянней боролась со страхом неудачи, тем больше Ренди убеждалась в том, что именно она (клиентка) потерпела неудачу. Каждый из них был охвачен собственным страхом неудачи; цикл ухудшения ситуации сохранялся.

И цикл продолжается. Терапевт влияет на клиента. Клиент, в свою очередь, влияет на терапевта. Мы оба иногда оказываемся в итоге теми, кто тыкает в больные места. Это взаимное влияние участников терапии рассматривалось и как величайшая трудность и как самое впечатляющее преимущество выбранной нами профессии (Kottler, 1986). Как клиент рискует, растет, меняется в результате жарких бесед и интенсивной близости, так же рискует, растет и меняется сам терапевт. И так же, как клиент встречается со своими неудачами, так же и терапевт должен исследовать свои страхи. Hobson (1985, стр. 261) пишет в своем журнале об этом эффекте взаимодействия и о том, как мы все пытаемся избежать темноты поражения – сначала в своих клиентах, а затем и в самих себе:

 

Утро понедельника. День стирки. Голос Сью уныл и монотонен.

«Это пустая трата времени… мы просто ходим по кругу… ничего не меняется… все то же самое. Теперь Джим бросил меня… О, я знаю, знаю, это я заставила его отвергнуть меня, но это знание бесполезно. Мы говорили об этом двенадцать лет назад…вам тоже все это надоело… И потом я устраиваю вам ад, звоня по десять раз за выходной… и принимая эти таблетки… засыпая в вашем саду и бросая камни в ваши окна. Я не могу справиться ... Я действительно не могу справиться… Я отвратительна. Вы тоже уже сыты по горло. Я знаю».

Сью права. Я сыт по горло, но это еще слишком мягко сказано. Психотерапия не помогает. Я не могу справиться. Жестокие атаки Сью вывели меня из себя, и все выходные моя семейная жизнь была полна хаоса. Сегодня у моей жены большая стирка, и я должен пережить этот день сложных интервью и бесконечных комитетов. Она потерпела неудачу и чувствует себя неудачницей. У меня не получилось. Я неудачник.

Как клиенты реагируют на наше оптимистичное отношение, нашу радостную решимость помочь им, так и мы, в свою очередь, реагируем на их отчаяние. Когда они чувствуют себя несчастными, безнадежными, подавленными, несмотря на все наши усилия предотвратить появление у нас этих чувств, мы остаемся глубоко затронутыми. И когда мы резонируем с их ощущением неудачи, мы снова сталкиваемся с собственными дремлющими страхами.

Диалог

Следующий диалог терапевта с клиентом, терапевта с самим собой, живо иллюстрирует серьезные последствия в случае ежедневного столкновения с неудачами. Он не только про воинственность борьбы с клиентами, которые сводят на нет все наши усилия, защищая себя посредством атаки на нашу профпригодность, но и про токсичные страхи и неудачи в их жизни, которые так похожи на те, что испытали мы сами.

Клиент

Лори – чрезвычайно яркая, чувствительная и привлекательная молодая женщина 24 лет. Хотя она не красится, ходит с естественно распущенными волосами и носит только джинсы и свитера, она очень красива. Она не имеет ни малейшего представления о том, как она выглядит в глазах других. Когда она смотрит в зеркало, она видит только недостатки: ее ноги длиннее, скулы слишком высоки, глаза слишком блестят, а волосы – не той текстуры. И это несмотря на то, что она не прилагает вообще никаких усилий в части использования одежды или украшений, способных выгодно подчеркнуть ее спортивную и грациозную фигуру. Таким образом, она оставляет себе лазейку, объясняющую почему кто-то может ее не заметить. Внутри она чувствует себя уродливой мымрой, абсолютно неполноценной как женщина.

Хотя Лори окончила солидный университет со средним показателем в 3,8 балла, набрала 98 процентилей по тесту GRE (Graduate Record Examinations, сдают для поступления в аспирантуру), и в настоящее время является докторантом по психологии, она считает себя довольно посредственной или даже ниже среднего уровня в части интеллекта. Объясняя свои достижения, она говорит, что ей просто повезло, что она хорошо сдает тесты или что она просто трудолюбива. И тогда, если вы похвалите ее за трудоспособность, она откажется от своих прежних слов, и будет утверждать, что она не работает так усердно, как должна. Лори пропитана пораженческим ощущением.

Терапевт

Тед, терапевт Лори – привлекательный мужчина, однако он разделяет ее ощущение собственной физической неполноценности по жизни. Он с детства страдал на детской площадке, будучи хрупкого телосложения, без особых атлетических способностей, и всегда был последним, кого выбирали для командных видов спорта. Повзрослев, он стал искать убежища в неконкурентных, одиночных занятиях – велосипеды, лыжи – активностях, в которых он не чувствовал бы осуждения.

 

Как и его клиентка, Тед считал себя неспособным большую часть жизни. Его родители, учителя и сверстники воспринимали его как приятного человека, но ничем не примечательного – предназначенного для среднего менеджмента и компании среднего размера. Он взбунтовался против скромных ожиданий его семьи и учителей, их мнений о том, что он ленив, медлителен и бесперспективен. И хотя в ранние годы он только подтверждал свой образ неудачника, стабильно получал едва проходные баллы, бросал бейсбольные мячи на правой стороне поля и был сам по себе, в колледже он расцвел. После этого медленного марафона заурядности он сделал серьезный рывок во время студенчества и, к его удивлению, стал известен как выдающийся ученый и талантливый клиницист. Никто больше не помнит того застенчивого, «неспособного» мальчишку. То есть никто, кроме самого Теда.

Их взаимодействие

Вот клиент и терапевт остались одни в тихой комнате – Лори, которая выглядит умной и красивой, и притворяется, что она тупая и уродливая, и Тед, который притворяется, что он яркий и обаятельный, хотя чувствует себя неадекватным и застенчивым. Они осторожно присматриваются друг к другу, каждый наедине со своими мыслями и страхами, оба отчаянно хотят не разочаровать другого.

Лори открывается в своем отчаянии, безнадеге, постоянной депрессии. Но терапия, похоже, не помогает. Она извиняется. Ей никогда не удавалось ничего из того, что она пыталась предпринять. И терапия не исключение. Пауза. Рыдание. Тишина.

Тед пытается оспаривать ее воспоминания. «Вам ничего не удалось? Совсем ничего? Вы ни разу не добились успеха? Как, в конце концов, вы попали в аспирантуру?» Лори еще больше погружается в уныние и равнодушно отводит глаза. Терапевт начинает паниковать, думая про себя: «Я теряю ее, я виноват. Я должен убедить ее, что ей что-то удалось, но что бы я ни предпринимал, я не могу до нее достучаться». Он несколько раз пытается подтвердить это трудноуловимыми в памяти моментами, но не может вспомнить. Клиентка ждет с вызывающим спокойствием и почти позволяет ему убедить себя в том, что она больше, чем неудачница. В раздражении его взгляд переключается на высокий дуб у окна; он гол и одинок в этот мартовский день. Облегчение наполняет терапевта, когда он, наконец, выбирает новую тактику.

«Вы видите, как растет это дерево за окном?»

Лори кажется сильно озабоченной, но решает угодить слишком нетерпеливому терапевту. Она вяло отвечает: «Нет, конечно, нет».

«Значит ли это, что оно не растет только потому, что это происходит медленнее, и вы не можете это увидеть?»

Чувствуя самодовольство и удовлетворенность в связи с умным маневром, Тед думает, что он предотвратил катастрофу. Кажется, она понимает. Но какая же кратковременная победа! Где-то внутри себя Тед понимает, что она снова вернется к глубокому чувству неадекватности, тем самым провоцируя сомнения и в терапевте. Он задается вопросом, почему он чувствует себя в ловушке, почему он так сильно пытается убедить ее и себя, что они продвигаются вперед.

Лори тоже, кажется, размышляет: «Черт, этот бедный парень делает так много, чтобы помочь мне, а я всегда его разочаровываю. Интересно, о чем он думает?»

Кажущаяся терпеливой улыбка терапевта скрывает его собственную внутреннюю суматоху: «Это плохо, что я разочаровываю ее, но что подумает ее отец? Он какой-то крупный невролог, и до сих пор он был очень впечатлен мной. Я думал, что он может начать направлять ко мне некоторых своих пациентов, если я хорошо поработаю с его дочерью. Но если она опустит руки, он подумает, что это моя вина… Но он же врач.

Он должен привыкнуть думать о неудачах, как иногда о чем-то неизбежном… Может быть, это не отразится на моем профессионализме, в конце концов… А если она придет к кому-то другому… Господи, как я могу быть таким тщеславным и самовлюбленным! Эта бедная молодая женщина страдает, мне не удается хоть как-то ей помочь, и все, о чем я могу думать так это о том, как это отразится на мне. Как я могу избежать чувствовать себя неудачником из-за того, что она так себя чувствует?»

Лори наконец отвечает: «Я все время смотрю на это дерево, и вы правы, конечно, дела, наверное, обстоят получше, даже если я чувствую то же самое. Но это дерево так во многом похоже на меня. Я имею в виду, что оно такое невзрачное и одинокое».

Живот Теда сжимается, Тед стискивает зубы. Его ум продолжает гонку. «Возможно, это все часть ее болезни. Она в действительности не хочет улучшений. Ей нравится проигрывать. Черт, ведь в этом у нее приличная практика! Теперь она даже меня втянула во все это. Я тоже чувствую себя так, словно я неудачник. Может быть, я смогу это как-то использовать. Если я смогу вырваться, возможно, она последует за мной».

Лори прерывает внутренний диалог своего терапевта. Если она не может помочь себе, возможно, она сможет помочь хотя бы кому-то еще. Всегда в своем репертуаре. Жертвовать собой, даже в собственной терапии, особенно ради этого человека, который стал тем, кем она так хочет стать.

«Но вы уже помогли мне. Я имею в виду, к кому еще я могла бы обратиться? Если мои профессора или коллеги поймут в каком состоянии я нахожусь, они продиагностируют меня за секунду, а затем они будут относиться ко мне наполовину сочувствующе, наполовину снисходительно – так, как они относятся ко всем своим «пациентам». Конечно, я знаю, что все зависит от меня. Вы не виноваты в том, что я отказываюсь сотрудничать».

Тед подозрительно относится к этому заявлению, ища ловушку, и через некоторое время его осеняет. «Она пытается убрать меня с крючка. Дело в том, что я слишком робок в своих интервенциях. Я был так осторожен в своем опасении всё испортить, что вообще не стал рисковать конфронтировать с ней».

«Лори, меня только что осенило, что в работе с вами я был нехарактерно осторожен. Я неохотно конфронтировал, опасаясь, что вы можете развалиться на части. Но сейчас я осознал, что я могу принять ваш образ себя как развалюхи, но я, конечно, не согласен с такой оценкой. На самом деле, я думаю, что вам нравится чувствовать себя так, как вы себя чувствуете, и пользоваться всеми оправданиями, которые вы собрали, с целью оставить все как есть. И я думаю, бессознательно вы делаете все возможное, чтобы саботировать терапию. Вы хотите, чтобы у нас ничего не получилось».

Лори демонстрирует свою злость, затем недоверие, но отказывается отвечать. Она едва качает головой и смотрит в окно на дерево.

Тед начинает подвергать сомнению адекватность своей интервенции. Возможно, он был слишком прямолинеен. Неужели он так далек от истинного положения дел? Он спрашивает себя, почему так важно быть правым. Тед оглядывает всю комнату, видит Лори, дрожащую, и чувствует вину и стыд. Не желая снова ошибаться, он не знает, что сказать или сделать дальше. Его рубашка со спины вся взмокла. Он не может устроиться на стуле.

Затем Лори взрывается: «Вы же знаете, какое давление я испытываю! Мой отец – доктор, мать – юрист, я никогда не смогу им угодить. Ничто никогда не бывает достаточно хорошим. О, они никогда не критикуют меня открыто, но я могу сказать, что они ожидают большего. Даже мое решение быть психологом не столь хорошо по сравнению с настоящим врачом. Мой папа говорит, что психологи на самом деле ничего не делают, кроме того, что обвиняют врачей в том, что они дают людям слишком много лекарств».

Тед молча размышляет: «Возможно, она права. Я знаю, что если бы я справился с курсами по химии или был принят в медицинскую школу, я бы стал «настоящим врачом». Ну, возможно, это не так. Но тогда почему я так защищаюсь?». Наконец, он говорит: «Ну, Лори, какая связь между тем, как ваши родители обращались с вами и тем, как вы поступаете сейчас?»

«Я не могу справиться с фантазией о том, как кто-то судит меня. Я все время отказываюсь от отношений, обязательств, всего – только, чтобы не быть судимой. Я довела себя до такого состояния, чтобы никто никогда не мог причинить мне боль сильнее. Мне никто не может сказать что-то, о чем я сперва не подумала сама».

 

 

Выводы

Беседа и внутренний диалог, подобные этому, могут возникать где угодно, и если не в этой крайней, то в более разбавленной форме. Нет сомнений в том, что многие страхи, живущие внутри наших клиентов, также скрываются и внутри каждого из нас. Их чувство неуверенности и неадекватности, искаженный образ себя, постоянная потребность в объяснении, контроле провоцируют появление похожих тем, с которыми мы рьяно боремся в попытке избежать демонов собственной психики.

Так переплетение клиента и терапевта, затрагивающее мысли, чувства и ответы каждого из них, продолжается. Если мы бдительны, оно может стать ресурсом, инструментом для содействия росту нас самих и клиента. Однако, оставленное без внимания, оно может исказить отношения и разрушить ценное взаимодействие между клиентом и терапевтом.

Открытое обсуждение ошибок

Имея дело с собственным несовершенством, мы становимся более подготовленными в том, чтобы помогать другим справляться с их несовершенством. Всякий раз, когда у нас что-то не получается, наши нерешенные личные проблемы могут выйти на первый план. Консультируясь с другими, обсуждая свои «провальные» случаи, мы могли бы более эффективно справляться с неудачами, учиться у них и, в конечном итоге, примиряться с собой.

Поскольку с помощью этой книги мы намеревались достать спрятанный скелет «неудачи» из шкафа и пригласить профессионалов к более открытому диалогу в ситуациях, когда что-то идет не так, мы решили центральное место книги посвятить описанию случаев, представленных разными специалистами – неизвестными и знаменитыми, опытными и новичками. Но мы вряд ли можем ожидать открытости в обнародовании самых больших неудач от читателя, коллег или практиков, внесших свой вклад в этот проект, если мы не захотим сделать это сами. По примеру аспирантов, начинающих и опытных терапевтов, теоретиков и именитых практиков, которых мы просили обсудить их неудачи, теперь и нам предстоит рассказать с неохотой и стыдом (должно быть, похожие переживания были у многих коллег) следующие кейсы. Эти случаи демонстрируют, как страх пациента (или студента) перед неудачей влияет на эмоции терапевта, что, в свою очередь, способствует тому, что клиенты продолжают испытывать тревогу и страх.

Провальный случай Дианы как супервизора

Хотя терапевтические неудачи, безусловно, были поучительны для меня, здесь я хочу рассказать об опыте супервизии, который станет иллюстрацией моей борьбы с искаженным самовосприятием и неоправданными ожиданиями, о влиянии этой борьбы на обучаемого, а также полученных уроках и достигнутых изменений в итоге.

Через несколько минут после завершения последнего занятия обучающей программы меня вызвала вице-президент по внутренней связи. Я должна была прийти в ее офис. Взбудораженная завершающим семинаром, и, скорее, довольная собой, я вошла в ее кабинет и увидела там одну из студенток, которую я курировала в течение всего семестра. Я надеялась услышать слова благодарности, но мои ожидания быстро сменились опасениями – я почувствовала серьезность и напряженность, заполнявшие комнату.

Я села напротив студентки, и посмотрев ей в лицо, встретившись с ней взглядом, поняла, что ее переполняет гнев. Она впивалась в меня своим сверлящим взглядом так, что мне стало жарко. Из-за такого натиска я отодвинула стул назад, чтобы защитить себя. Я начала со слов: «Похоже, тебе есть что мне сказать». И как только я это произнесла, ее ярость обрушилась на меня. Она закричала во весь голос, говоря мне, насколько я некомпетентна как супервизор, как я не давала ей достаточно информации или прямых рекомендаций, как она вообще не ценила меня как супервизора, как тренера и даже как человека. В результате того, что ее так плохо учили на стажировке, кричала она, теперь ей придется проходить испытательный срок.

Она не была особенно отзывчивой студенткой, и я не видела никаких признаков явного беспокойства, потому что на сессиях со мной она говорила о положительных результатах и только совсем чуть-чуть о трудностях. Поэтому я была шокирована ее откровением, и ошеломлена сильными чувствами, направленными в мой адрес. Никогда прежде я не сталкивалась с такой силой и таким интенсивно-ядовитым способом выражения гнева. Я почувствовала, как вжалась в стул и крепко держусь за его ручки с обеих сторон. Я твердо поставила ноги на пол, чтобы не сдуться совсем. Мое дыхание было поверхностным и быстрым, желудок сжимался в плотный шар. Я поняла, что моя способность мыслить снизилась. Всё, чего я действительно хотела – это защитить себя от нападения.

В моей голове прежде всего звучала простая мысль: «Это не про меня, это про нее». Я почувствовала, как на меня напало безразличие, когда я пыталась дистанцироваться от нее. Казалось, чем более эмоциональной она была, тем более отчужденной становилась я. Я надеялась, что моя коллега защитит и поддержит меня, скажет о множестве моих сильных сторон, но казалось, что она не замечала боли, которую я испытывала, и вместо этого сосредоточилась на том, чтобы помочь студентке. Я услышала свой голос: «Мне не нравится, как ты говоришь со мной. Я не собираюсь это терпеть!» И все же я ощущала себя прилипшей к стулу, обездвиженной, и к моему удивлению, на грани того, чтобы заплакать. Конфронтация закончилась договоренностью о том, что студентка перейдет к другому супервизору на оставшуюся часть учебного года.

Переживая облегчение и поражение одновременно, я вышла из комнаты и вернулась в свой кабинет. Как только я закрыла дверь, я стала рыдать. Я был поражена своей реакцией. Безусловно, до этого я сталкивалась с конфронтацией и критикой в свой адрес, но никогда – с такой яростью. Я видела себя весьма некомпетентным супервизором, раз студентка больше не захотела работать со мной. В своей самоуспокоенности я не заметила ее страданий и не могла признать недостаточности оказываемой помощи. Как если бы между нами было молчаливое соглашение: она не говорила о своих страхах и о том, насколько несостоятельной она себя считала («Что, если я не подхожу для профессии терапевта?»), а я поддерживала этот спектакль, не признавая своего страха быть неспособной помочь ей («Что, если меня поймают на ошибке?»).

Само основание моего существа, казалось, было разрушено этим опытом, и я чувствовала себя вынужденной извлечь урок и примириться с ним. Пошатнулось мое представление о себе как о близкой к совершенству, как об исключительном супервизоре и тренере, как об одаренной способностью эффективно работать даже с самыми трудными студентами и супервизорами. Теперь мне нужно было противостоять этому устаревшему образу и создать более честный.

Дорога домой на машине в тот день была длинной и отвратительной. Я металась между слезами и отвлечением на всякие позитивные мысли, какие только могла придумать, и снова плакала. Я вернулся домой в пустой дом. Мой муж уехал на загородную конференцию, поэтому я не могла получить от него поддержку, рассказав свою печальную историю, выстроив обвинительную речь и показав, насколько я была безупречна и что меня не в чем упрекнуть. Я была наедине со своими чувствами, с самой собой.

Я начала понимать, что обманывала себя и поддерживала искаженное самовосприятие студентки. Мы обе сделали вид, что нас удовлетворяет происходящее. Когда ей сказали, что она на испытательном сроке, ее страхи вышли наружу, и она яростно обрушилась на меня («Я буду обвинять вас, и тогда мне не придется исследовать саму себя»). Когда меня так несправедливо обвинили (или я так подумала), моя вина была в том, что я использовала те же защитные механизмы («Это про нее, не про меня»).

Для меня этот опыт выходит далеко за рамки вопроса о компетенции. Стало весьма очевидным, насколько хорошо я защищала себя от того, чтобы видеть свои слабости и несовершенства, и насколько умело я находила оправдания в борьбе с критикой. Даже коллеги, которыми я окружала себя, были для меня виртуальной группой поддержки. Разве я была так же нечестна с ними, как они со мной? Были ли мы соучастниками самообмана?

Потребовалась именно такая интенсивность ярости, чтобы пробить мою броню, заставить меня тщательно проанализировать свои прочные защиты, принять возможность быть виноватой, быть достаточно открытой для того, чтобы воспринимать свой опыт в реалистичном свете. Я была в состоянии признать свою самоуспокоенность в работе с этой студенткой и проанализировать, что я могла бы сделать иначе, с большей пользой для нее. При этом я смогла простить себя за допущенные ошибки.

 

Я стала восстанавливать отношения со студенткой и заявила о своей решимости быть честной и откровенной с ней и с собой. Моя готовность признать свой вклад в это фиаско побудила ее сделать то же самое. Вскоре дистанция между нами и злость друг на друга – каждый обвинял другого в том, что действительно зависело от него, – превратились в рабочий альянс, выгодный для нас обеих.

Во всех моих взаимодействиях с клиентами, студентами и супервизорами ни один другой опыт до настоящего времени не был более ярким, чем этот опыт неудачи. Пытаясь убежать от своего страха провалиться, студентка атаковала меня и мою компетентность, тем самым вызвав во мне собственные опасения по поводу своего непрофессионализма. В своей обычной манере я собралась и мобилизовала все свои ресурсы с целью самозащиты. К сожалению, для преодоления моих прочных многоуровневых защит понадобилось это болезненное событие –  я усомнилась в своих нереалистичных убеждениях и была вынуждена быть с собой более честной. Этот опыт был очень болезненным, однако я получила подарок – мощное напоминание о своей уязвимости и человечности.

Провальный случай Джеффри как терапевта

Прошло больше шести лет с тех пор, как я в последний раз видел Артура, и я по-прежнему сожалею о том, как всё закончилось, особенно о том, как я вел себя во время завершения наших отношений. Я полагаю, тот факт, что я все еще размышляю над этим случаем и все еще чувствую отголоски разочарования, гнева, сомнения в себе и своей компетентности, не лучшим образом характеризует то, как я с ним справился. Обычно я горжусь своей способностью отпустить то, на что я почти не могу повлиять. Этот же случай продолжает меня преследовать.

Артур обратился ко мне изначально по поводу неудачного брака, который он почти не в силах был спасти. Его жена решила, что ситуация уже непоправима. Она потеряла доверие к Артуру и чувствовала себя преданной им, посчитав, что у него есть роман, в котором он ей не признается. Терапия для Артура была шансом убедить жену в том, что он сделает все, лишь бы она дала согласие на продолжение брака.

Артур говорил о себе как об очень ответственном и искреннем человеке. Он был сразу же откровенен в отношении своих намерений и совершенно открыто заявлял, что никогда в своей жизни не проигрывал, и, разумеется, не собирался принимать поражение и сейчас, когда ставки касались потери его маленького ребенка и жены. Он мог сделать практически всё, что угодно, с целью показать свою добрую волю и получить еще один шанс.

Хотя обычно я предпочитаю еженедельные встречи, чтобы у клиентов было достаточно времени задуматься о содержании сессий и действовать, при необходимости, основываясь на них, я сделал исключение в адрес Артура по нескольким причинам. Он казался очень расстроенным, испуганным, и такая интенсивная поддержка в столь уязвимый для него период могла бы быть ему полезной. Он был очень мотивирован и нетерпелив в том, чтобы решить свою проблему и испытать облегчение. Я проникся большой симпатией к Артуру, и очень хотел помочь ему избежать неудачи (не понимая, что события приведут к моей личной неудаче). И (мне стыдно в этом признаться) он утверждал, что деньги не были для него проблемой, и он мог легко оплатить ровно столько сессий, сколько я могу вместить в свое расписание.

После того, как мы определились с финансами и сеттингом на время терапии, он также подтолкнул меня к тому, чтобы я наладил общение с терапевтом его жены. Он надеялся, что в конечном итоге будет возможна совместная работа всех четырех сторон. Поскольку другой терапевт была известным психиатром, о которой я много слышал, я был вдвойне рад, что у меня есть повод позвонить ей – не только получить справочную информацию, которая может быть полезной при работе с Артуром, но и произвести впечатление на эту авторитетную женщину. (Пытался ли я заслужить одобрение моей умершей матери, которая не знала меня взрослым?)

Итак, все семена катастрофы для этого фиаско были посеяны. Блаженно игнорируя свои просчеты по ряду моментов, я продолжал. Я провел длительную телефонную беседу с психиатром и пытался изо всех сил произвести на нее впечатление – я вложился в этот процесс больше, чем предполагал. Все, что я получил от нее – это совет заблаговременно получить от Артура свой гонорар, поскольку она утверждала, что он был «скользким типом». В свою очередь, я сказал ей, в порядке конфиденциальности, что причина, по которой Артур сопротивлялся требованиям жены, в том, что его положение было на самом деле довольно неоднозначным, поскольку у него был роман с лучшей подругой его жены. Мне удалось произвести впечатление на мою уважаемую коллегу этой ценной информацией –  и настолько, что она поделилась ею со своей клиенткой, которая, в свою очередь, по возвращению домой обрушилась руганью на бедного Артура.

По понятным причинам, моя следующая сессия с Артуром была тяжелой. Он злился на меня за то, что я обманул его доверие и обвинял в нарушении конфиденциальности. Он не принимал в расчет мои оправдания – что я позвонил терапевту по его просьбе и никак не ожидал, что она передаст конфиденциальную информацию своей клиентке. Он потребовал возмещения ущерба, а я слишком хотел угодить. Артур считал, что я должен был встретиться с его подругой – объяснить ситуацию и сказать, что это всего лишь вспышка временного безумия, я согласился. Хотя эта сессия прошла хорошо, я понял, что зашел слишком далеко, и не знал, куда двигаться дальше. Артура всё устраивало, ведь он точно знал, чего хотел. Он привел свою жену на следующую сессию и весьма подробно говорил про меня как про того, кто негативно повлиял на их брак. Его жена была настолько враждебной по отношению ко мне, что Артур никак не пострадал. Фактически, с его точки зрения, все сложилось как нельзя лучше: (1) его жена согласилась на примирение, спасая Артура от ужасного провала; (2) он смог продолжить встречаться со своей девушкой; и (3) верный своей репутации как «скользкого типа», он отказался оплатить мой счет за тридцать сессий, которые уже прошли.

Меня использовали. Я был в ярости. Я хотел отомстить. Как минимум, я хотел получить справедливую плату за оказанные услуги. Одновременно меня переполняли сомнения. Я так запутался, что даже не понимал, как я облажался, или даже облажался ли я вообще. Все, что я знал, это то, что Артур пришел, ощущая себя неудачником, а к моменту завершения терапии ощущал облегчение, я же взвалил груз его симптомов на себя.

Я испробовал все известные мне приемы, чтобы преодолеть чувство некомпетентности, возникшее в связи с этим случаем. Я неоднократно говорил себе, что Артуру необходимо было, чтобы терапия провалилась. Даже кажется разумным, что он саботировал терапию просто, чтобы не платить за нее; это соответствовало его характеру. Я спросил себя, почему мне так трудно забыть про этот конкретный случай. Я консультировался с рядом коллег с целью обнаружения причин моих переживаний.

После долгих лет размышлений я пришел к выводу, что главная ценность этого поражения – научить меня смирению, напомнить мне о том, что есть вещи, которые я никогда не пойму о себе или о других. Я намеренно не запускал процедуру взыскания денежных средств. Во-первых, я боялся, что жена Артура подаст на меня в суд за мнимую халатность. Я не хотел оказаться в ситуации необходимости защищать себя, когда чувствовал такую размытую вину. Но я также думаю, что я хотел наказать себя за то, что настолько облажался – я не заслужил оплаты. Я помню, как усердно я работал, и как мало я получил от клиента в ответ, ни в части благодарности, ни в части компенсации. И все же мое взаимодействие с Артуром научило меня не меньше, чем научило бы любого другого. Он все еще преследует меня, и я думаю, это будет продолжаться, чтобы я мог помнить о болезненных уроках, извлеченных с его помощью.

Ретроспектива

Все три примера, приведенные в этой главе (диалог и два наших случая), указывают на сложный интерактивный эффект между клиентом и терапевтом, в том, как каждый из них примиряется со своей личной уязвимостью. По нашим наблюдениям, борьба с неудачей, ее избегание, отрицание и итоговое признание параллельно сопровождается во время терапевтических встреч процессом, в котором оба участника влияют друг на друга, ускоряя или тормозя движение вперед. В идеале, когда терапевт работает над своей личной эффективностью, он или она становится образцом в плане того, как можно обходиться с рисками в жизни и справляться с последствиями нежелательных результатов. К сожалению, реалии профессиональной практики и повседневной жизни усложняют для многих из нас принятие своих неудач и переработку эмоциональной боли, которую они приносят.

С этой задачей справляться намного проще, если ведущие специалисты нашей области могли бы быть более откровенными в части собственных несовершенств, а также обсуждали свои стратегии обхождения с негативными результатами. Это как раз и является предметом следующей главы.

 

Продолжение читайте здесь — Глава 7 «Промахи известных терапевтов»

Оригинал: Jeffrey A.Kottler, Diane S.Blau, The Imperfect Therapist. Learning from Failure in Therapeutic Practice.

Подпишись на нашу рассылку

Будь всегда в курсе последних событий

Регистрируйся на сайте, чтобы получить доступ к специальным материалам