Несовершенный терапевт: быть рефлексирующим терапевтом

Несовершенный терапевт: обучение на ошибках в терапевтической практике

Авторы: Джеффри Коттлер, Диана Блау

Ссылка на издание https://www.freepsychotherapybooks.org/ebook/the-imperfect-therapist/

перевод Дмитриевой Елены


ГЛАВА 9. БЫТЬ РЕФЛЕКСИРУЮЩИМ ТЕРАПЕВТОМ


Итак, мы пришли к тому, что неудача – это не только неизбежный компонент терапевтической
практики, но и потенциально полезный в части стимулирования процессов роста и обучения.
Поскольку стремление к совершенству и отрицание возможности ошибиться создают
большинство проблем для терапевтов и их клиентов, любая стратегия обхождения с
отрицательными результатами – как в ходе сессий, так и в сознании клинициста – должна
включать в себя анализ имеющихся установок.


В феноменологическом описании своего эмоционального расстройства психиатр находит причины
его возникновения в своей самокритике и перфекционизме. Пройдя опыт личной неудачи, доктор
почувствовал себя обновленным, обогащенным, ему стало легче понимать своих пациентов,
находящихся в аналогичном тяжелом положении, быть более вовлеченным: «Мне кажется, что у
самой депрессии человек ничему не учится. Скорее, человек извлекает выгоду из того, что он
делает из состояния депрессии. Депрессия есть депрессия. Она опустошает и может также
оказаться пустой тратой времени, если не использовать опыт и все его последствия для создания
чего-то нового» (Rippere и Williams, 1985, стp. 19).


Как и этот психиатр, мы точно так же можем интерпретировать и свои неудачи – они могут быть
либо разрушительными, либо обогащающими. На протяжении всей книги мы видели, что неудача
не обязательно ослабляет. Ведь мы можем рассматривать ее как возможность для расширения
своего репертуарного круга. В ответ на клиентские защиты и сопротивление некоторые терапевты
используют их как стимул для разработки оригинальных терапевтических решений. Hoffman,
Kohener и Shapira (1987), к примеру, описывают творческую технику, которая родилась в
результате работы с терапевтическими тупиками. В попытке преодолеть неудачу, связанную с
чрезмерной зависимостью, отвержением, гневом и амбивалентностью клиента, авторы
экспериментировали с тем, что привлекали двух терапевтов для лечения одного хронически
резистентного клиента. Вместо того, чтобы чувствовать себя обескураженным тупиками, они
открыли творческие способы противодействия сопротивляющемуся поведению. Они обнаружили,
что даже с шизофрениками, пассивными зависимыми и другими трудными клиентами, ранее
бывшими недоступными для понимания, терапевтический тандем мог быть эффективным в
относительно короткий период времени.
Столкнувшись с безнадежным случаем ретроградной амнезии, вызванной атрофическим
заболеванием головного мозга, новатор-невролог А.Р. Лурия рекомендовал: «Делайте все, что
подсказывает вам ваша изобретательность и ваше сердце. Надежды на восстановление памяти
практически нет. Но человек состоит не только из памяти. У него есть чувства, ценности, мораль –
вопросы, о которых нейропсихология рассуждать не может. И именно здесь, за рамками
безличной психологии, вы можете найти способы достучаться до него и что-то поменять» (Sacks,
1985, стp. 34).


Рефлексирующий терапевт
За последние несколько лет в нашей области набирают обороты философия прагматизма и
технология эклектики. Сейчас большинство клиницистов, уже не удовлетворяясь единственным
теоретическим подходом, практикуют такую форму помощи, которая опирается на изыскания из
разных источников. Даже самый ортодоксальный психоаналитик будет использовать интервенции
бихевиорального подхода при планировании упражнений на сенсорную фокусировку в терапии
клиента с сексуальными проблемами. В то же время, стратегический или поведенческий терапевт,
фокусирующийся на симптомах, будет в том числе работать над построением клиент-
центрированных отношений, или исследовать глубинную психодинамику. Четыре десятилетия
назад Fiedler (1950) заметил, что все эффективные терапевты, похоже, делают одно и то же,
несмотря на их философские дебаты. Это сближение универсальных принципов сегодня еще более
ярко выражено и позволяет терапевтам признавать неудачи и противостоять им, используя более
гибкий стиль практики.
В философии прагматизма, сформулированной на рубеже веков Чарльзом Пирсом и Уильямом
Джеймсом, специалисты отходят от созерцания, абстракции, неточности и жестких принципов в
пользу продуманных действий, гибкого мышления, эффективного вмешательства и желаемых
результатов. Прагматизм имеет дело только с относительной, а не абсолютной истиной; он

ориентирован на полезность знаний, которые могут быть применены в конкретных ситуациях. Он
плюралистичен, эмпиричен и практичен.
Хотя эклектический подход не особо заботится о философских суждениях или теоретической базе,
многие практикующие придерживаются именно его, менее заботясь об источнике своего
вдохновения, нежели о том, как добиться излечения. Таким образом, эклектичный терапевт
противодействует отрицательным результатам, постоянно экспериментируя с альтернативными
стратегиями. Цель в том, чтобы «максимально эффективно использовать общие факторы в
терапии любых пациентов, в то же время избирательно применяя конкретные методы для
отдельных пациентов, в зависимости от их потребностей, наиболее подходящих методов и
личности терапевта» (Rubin, 1986, стр. 385). Поскольку терапевт в таком случае редко чувствует
себя загнанным в тупик или лишенным возможностей, неудачи могут быть сведены к минимуму
или в конечном счете преодолены. Используя свободу действовать самыми разными путями,
терапевт перестает чувствовать себя беспомощным.


Но техническая эклектика, избегая неудач, вызванных закостенелым мышлением или действиями,
представляет ряд проблем для тех, кто предпочитает единую рамку. Гибкость может быть весьма
полезна для политиков, которые в принципе не хотят нести ответственности, но психотерапия –
это не просто упражнение в решении проблем. Как и большинство профессий, она занимается
уникальными, сложными, нестабильными, неопределенными и неоднозначными проблемами.
Будь то в юриспруденции, инженерном деле или психотерапии, практикующие специалисты
действительно могут выступать в роли технических экспертов, идентифицируя проблемы, а затем
решая их. Но такому подходу в терапии не удается учитывать практическую компетентность,
необходимую в ситуациях, когда проблемы не всегда могут быть полностью идентифицированы
или решены.


Schon (1983) рекомендует держаться альтернативы технической рациональности, которая
сохраняет большую часть прагматического подхода – и, следовательно, иммунитета к неудачам, –
но в то же время позволяет специалисту использовать эпистемологические основы практики,
присущие созерцательному, творческому, интуитивному процессу. Поскольку компетентность
подразумевает, что мы знаем больше, чем можем когда-либо сказать или сделать, вдумчивый
практик опирается на определенную «рефлексию-в-действии»: действия и суждения реализуются
спонтанно, и терапевт не вполне осознает, чему из этого он научился в первую очередь. Это
«имплицитное знание» («tacit knowing») было впервые описано Polanyi (1967 г.) в исследовании о
том, как мы распознаем человеческое лицо, не имея возможности точно сказать, как именно мы
это делаем.


Schon продолжает развивать свою идею «рефлексии-в-действии», отмечая, как джазовые
музыканты, бейсбольные питчеры, градостроители или психотерапевты могут импровизировать,
приспосабливаться к изменяющимся условиям и повторять те «подачи», которые доказали свою
успешность, избегая тех, которые вряд ли сработают. Когда все идет так, как нам хочется, мы не
задумываемся об имеющемся интуитивном, спонтанном процессе; только когда мы сталкиваемся с
чем-то непредвиденным, мы запускаем «рефлексию-в-действии»: «Рефлексия практикующего
специалиста может служить корректирующим фактором в отработке новых навыков, выходящих
за рамки базового обучения. Посредством рефлексии практик способен выносить на поверхность и
критически относиться к «имплицитному пониманию», развившемуся посредством
повторяющегося опыта в конкретной практике, и может по-новому осмыслять ситуации
неопределенности или уникальности, позволяя себе переживать их» (Schon, 1983, стp. 61).
Прагматичный философ, эклектичный специалист, рефлексирующий практик – все они способны
иметь дело с неудачей, корректируя свое мышление и поведение. Будучи менее озабоченными
бесконечным размышлением о том, что именно пошло не так, а также анализом далеко идущих
последствий негативных результатов, такие практики помогают себе справиться с неудачей,
сосредотачиваясь на практических соображениях, которые в итоге приводят к будущему успеху и
более точным прогнозам. Поскольку такое отношение ориентировано на достижение
положительных результатов, независимо от того, какими путями они могут быть достигнуты,
чувства неадекватности и небезопасности, мешающие проявлению интуиции, должны
игнорироваться до тех пор, пока практикующий специалист не идентифицирует препятствия,
стоящие на пути к успеху.

Поскольку неудача как таковая может произойти только в статичной ситуации, в которой правила
и определения успеха остаются постоянными, Jenkins, Hildebrand, and Lask (1982) предлагают
стратегию преодоления неудач, которая предусматривает постоянное переформулирование
проблемы на основе новой информации, полученной из предыдущих тупиковых точек. Первый
шаг заключается в том, чтобы обнаружить все сигналы, указывающие на то, что действительно
что-то идет не так. Каковы признаки того, что терапия не работает? Чьи представления кажутся
обоснованными в части такого заключения? Что именно представляется не рабочим?
На втором этапе необходимо рассмотреть причины, по которым терапия не идет в нужном
направлении:
- Какие вторичные выгоды клиент отмечает в результате неудачи?
- Была ли проблема определена таким образом, что она не может быть решена?
- Какие интервенции были наиболее полезными? Наименее полезными?
- В какой момент ситуация стала ухудшаться?
- Кто заинтересован в саботаже терапии?
- Чем именно я пренебрегла?
- Что я могла упустить из виду?

На финальном этапе терапевту рекомендуется пересмотреть первоначальные цели терапии таким
образом, чтобы их было легче достичь. Если терапевт постоянно использует рефлексию,
неудачные терапевтические стратегии могут давать полезную информацию, ведущую к более
эффективным прогнозам и интервенциям в будущем.
Изучая клиническую значимость прагматизма для психоаналитической теории, Berger (1985)
предлагает клиницистам перейти от теоретизирования о патологии к фокусировке на терапии. Он
считает, что использование «мысленных экспериментов» было бы полезным инструментом для
изучения конкретных эмпирических ситуаций, поощряя терапевта к большей гибкости в
мышлении и действиях: «То, что я предлагаю в качестве альтернативы, заключается в следующем:
когда врач ставит теоретический вопрос, запрашивает точные концептуальные характеристики
или предлагает исследовательскую задачу, то эти вопросы или предложения должны
сопровождаться серьезной работой по демонстрации клинической значимость запроса. Перед
клиницистом будет стоять задача соединения предложения с возможными последствиями,
перехода от вопроса к ответу, а также демонстрации того, как данное решение повлияет на
практику» (Berger, 1985, стр. 134). Таким образом, прагматизм акцентирует свое внимание на
применении теории к конкретным клиническим случаям. Чтобы провести эти мысленные
эксперименты, терапевту придется действовать с максимальной гибкостью, отказываясь от идей,
которые не подходят или больше не работают, создавая альтернативные концепции, которые
могут быть более эффективными.


Доверительный альянс
Возможность варьировать в стратегии терапии, используя прагматичный, эклектичный или
рефлексивный стили, во многом зависит от доброй воли и терпения клиента. В этой связи
очевидно, что неудачи в терапии можно предупредить или, по крайней мере, наилучшим способом
пережить вместе с клиентом, если терапии присущи взаимно заботливые и доверительные
отношения. Пока между клиентом и терапевтом существует доверие, всегда найдутся время,
желание и возможности устранить любые разногласия, исправить любую ошибку, преодолеть
любую неудачу. Langs считает (1978, стр. 185) исключительно важным вместе с клиентом
исследовать ошибки и неправильные суждения, которые иногда имеют место быть в терапии.
Потому как именно здесь лежат семена роста и конструктивных изменений.
Когда терапия рассматривается только как деловое соглашение или договорной контракт
(которым она частично является), а не как подлинная встреча двух людей, работающих на благо
одного из них, клиент вероятнее всего может потребовать возмещения или мстить, если терапия
будет неэффективной. Это не случайность, когда некоторые профессионалы теряют клиентов или
получают иск.
Если близость прочна в терапевтических отношениях, если клиент чувствует себя уважаемым,
принятым и ценным, маловероятно, что какая-либо отдельная ошибка может перечеркнуть весь
прогресс. Однако, даже самый бдительный терапевт может вляпаться. Один психиатр, который
описывает себя как заботливого, внимательного и осторожного в своей практике, размышляет о

несправедливом предъявлении иска со стороны клиента: «Моя жена спросила, какого черта со
мной происходит? Она видела, что я был подавлен и потерял аппетит. Несмотря на мои попытки
сохранить спокойствие, я потерял интерес ко всякому общению. Планы на званые обеды были
перечеркнуты. Мой энтузиазм по поводу ремонта вещей и модернизации дома испарился. Мне
было все равно. Я спокойно размышлял: «Как это могло произойти? Как пациент, для которого я
очень много сделал, мог поступить так со мной? Чем я это заслужил? Почему я?» (Powles, 1987,
стр. 6).


В результате этого единственного столкновения с пациентом, который мстил из чувства, что его
предали, практика Powles стала «окрашена легкой паранойей». Он продолжает: «Этот опыт
показал мне, насколько «всемогущую» терапевтическую практику я вел, и как я цеплялся за
убеждение, что «хорошие» врачи могут практиковать без ошибок, если они достаточно
осторожны. Но события последних нескольких месяцев дали мне понять, что я поддерживаю миф
о непогрешимости врачей. Сейчас я учусь такому подходу, в котором совершение ошибки не
равносильно некомпетентности, но есть закономерное условие функционирования любого
разумного существа» (стр. 7). Размышляя об этом «профессиональном кошмаре», Powles приходит
к выводу, что доверие является важнейшей ценностью между врачом и пациентом: «Без доверия
контакт становится пронизанным тревогой, увеличивая тем самым вероятность возникновения
гнева, а затем обвинения и вины. Когда есть доверие, мы практикуем с меньшим стрессом и более
охотно продолжаем вкладываться в происходящее. В свою очередь, наши пациенты будут
отвечать взаимностью, продолжая сотрудничать с нами в позитивном ключе» (стр. 7).
Kouw (приватная беседа, 1988) говорит о том, что важно поддерживать альянс с клиентом таким
образом, чтобы цели терапии могли определяться и оцениваться на протяжении всей терапии.
«Постановка целей терапии в итоге становится общим проектом и, фактически, – отмечает он, –
часто определяет ход терапии на протяжении длительного периода времени». Таким образом,
терапевты могут с самого начала обозначить как преимущества, так и недостатки терапии, тем
самым помогая себе и своим клиентам реалистично смотреть на ожидаемые результаты.


Превращая неудачу в успех дно из испытаний программы Outward Bound (школа для молодых моряков) включает в себя
выполнение тяжелейших задач, проверяющих мужество и находчивость. В одном из заданий
нужно, чтобы вы вошли в темную, сырую пещеру в одиночку, шли на ощупь вдоль слизистых стен
до тех пор, пока не столкнетесь с небольшим, узким лазом, который можно преодолеть, только
протиснувшись, а затем вышли к дневному свету.
Молодая женщина стояла в пещере, тяжело всматриваясь в темноту. Кожа на ее руках покрылась
мурашками, дыхание стало затрудненным, а сердце стучало в груди и ушах, как только она
немного двинулась вперед. Кошмары, давно похороненные с детства, обездвижили ее так, что она
едва могла пошевельнуться или даже попросить о помощи. В детстве ее наказывали тем, что
отправляли в темный сырой подвал, где в одиночестве ей приходилось противостоять своим
страхам. И теперь все эти кошмары вернулись.
После долгих минут принуждения продолжать двигаться, боясь того, что подумают ее сверстники
и инструктор в случае провала, она в конце концов дошла до этого узкого лаза. Но как бы ни
старалась, она не могла двинуться дальше. Темнота окутала ее, сбила все ориентиры, удушая до
такой степени, что девушка едва могла дышать. В ужасе, с криком, вырвавшимся изнутри, она
побежала из пещеры в том направлении, откуда пришла. Рыдая, она бросилась в объятия группы,
встречая изумленные взгляды участников, которые ждали своей очереди.
Несколько часов спустя, после того как все остальные выполнили задание, инструктор начал
помогать им ассимилировать полученный опыт. Несколько участников поговорили о том, что они
узнали о себе, о страхах, которые они победили. Когда пришло время говорить девушке, она не
могла смотреть никому в глаза и продолжала, съежившись, лежать на земле. Прежде чем молчание
стало затянувшимся, вмешался инструктор: «Я хочу обратить особое внимание на то мужество,
которое вы проявили, заботясь о себе таким образом. Вместо того, чтобы заставлять себя
проходить через опыт, который был ужасающим для вас, и который, очевидно, принес много боли
из прошлого, вы сделали именно то, что вам нужно было сделать, чтобы выжить. Я лично хотел
бы поаплодировать вашим усилиям, и особенно тому, как вы определяете свои пределы, и не
выходите за них. Мы все можем поучиться на вашем примере». Когда все участники ободряюще зааплодировали,

девушка подняла голову, и в уголках ее рта появилась улыбка. То, что вначале
казалось душераздирающим провалом, в конце концов стало ощущаться как кульминационный
успех ее жизни.
Можно вспомнить множество примеров видимых неудач, которые оказались впечатляющими
успехами. Многие болезненные переживания – развод, безработица, отвержение, стыд –
способствуют росту и в конечном итоге становятся стимулом для других позитивных результатов:
более любящие отношения в браке, более интересная работа, повышение осознанности и личной
эффективности. Ключевым моментом, как для нас, так и для наших клиентов, является то, что
ситуация, которую мы рассматриваем как провал или успех, во многом зависит от интерпретаций,
которые мы выбираем. Не прибегая к отрицанию или оправданию результатов, которые нам не
нравятся, все же можно рассматривать отрицательный результат как «видимый провал»,
подразумевая, что окончательная оценка еще не вынесена. Кроме того, во многих случаях
неожиданный прогресс становится заметен, спустя месяцы или даже годы после завершения
терапии, которая ранее не удовлетворяла терапевта, клиента или их обоих.
Одна супружеская пара проходила семейную терапию больше года, прежде чем внезапно
прекратила её, супруги сердились друг на друга, а также обозлились на своего терапевта. Они
подали на развод, а затем обращались за индивидуальными консультациями к терапевту, чтобы
выразить свой гнев и недовольство результатами терапии. Понятно, что терапевт очень им
сопереживала, но смогла грамотно преодолеть свое разочарование после того, как пересмотрела
свое поведение. Она сделала все, что могла; остальное зависело от них. Ей даже хватило смелости
предложить паре то, что сейчас им казалось катастрофой, но позже могло бы стать чем-то, за что
они будут очень благодарны. И вот, через несколько месяцев что-то щелкнуло, какой-то тупик был
пройден, и пара вернулась, чтобы примириться. Это не такой уж необычный опыт. Просто мы не
часто следим за нашими неудачными случаями, спустя один, два или пять лет, для того чтобы
узнать, чем все в итоге завершилось.


Не принимать близко к сердцу
Гилберт Хилл (Gilbert Hill) был восходящей звездой департамента полиции Детройта. Главный
детектив убойного отдела и суперполицейский в области расследования нераскрытых дел,
касающихся похищений людей, убийств и изнасилований, был повышен до инспектора, а затем
совершил еще один стремительный взлет в карьере. Сыграв босса Эдди Мерфи в популярном
фильме «Беверли Хиллз Коп» и его сиквелах, Хилл стал настоящей знаменитостью. Мэр назначил
его Начальником отдела по борьбе с особо тяжкими преступлениями, и казалось, что суперкопу
ничего не могло помешать достичь славы не только на экране, но и в своей профессии.
А потом всё пошло наперекосяк. Гилберт Хилл понял, что как управленец он не справляется. За
время его недолгого пребывания в должности процент раскрытых дел упал с 71 до 40, в то время
как расходы его департамента резко возросли. Его бесцеремонно перевели из Главного управления
полиции на конторскую работу по наблюдению за лошадьми, лодками и самолетами
департамента.


Инспектор Хилл с поразительной искренностью говорил о своем взлете и падении: «Черт, я это
признаю», – говорит он. «Я сам виноват. Я был ослеплен славой. И вел себя как тупица. Реальный
тупица» (Beer, 1987, стр. 110). Хилл не принимает слишком близко к сердцу это впечатляющее
поражение, честно признавая свои ошибки. «По правде говоря, я был обычным полицейским», –
говорит Хилл. «Слишком много публичности, которую я не заслужил… Я рад тому, где я сейчас»,
– настаивает он. «Это самая легкая работа, которую я когда-либо делал. Меня не вызывают по
ночам. Мне не нужно смотреть на трупы... Я знаю, как это выглядит со стороны. Черт, я признаю
это, хорошо? Да, я виноват... Но это не так уж и плохо. На самом деле, это чертовски хорошая
работа. В конце концов, я не сделал ничего ужасного. Черт, я все еще здесь, не так ли?» (стр. 249).
Поскольку ошибки неизбежны в любой работе, а успех часто зависит от многих случайных
факторов, находящихся вне нашего контроля, не принимать поражения близко к сердцу –
важнейший навык. Важно не позволять себе застревать в ошибке – лучше принять ее, получить
урок и двигаться дальше, не оглядываясь назад. Среди известных терапевтов, чей опыт неудач был
описан ранее, способность не придавать разочарованию большого значения, по-видимому,
является общим знаменателем. Лазарус (Lazarus) признает свое разочарование и боль, но прощает
себя за несовершенство. Эллис (Ellis) также принимает ответственность за свою роль в неудачах,

но целенаправленно ведет диалог с самим собой с целью упразднения идеи «полного» поражения
в своем словаре.


Один из моментов, на который указал Эллис (личное общение, 1988), заключается в том, что,
придерживаясь иррациональных убеждений, подобных тем, которые мы отмечали в первой главе
(«неудача клиента есть моя личная неудача как терапевта» [Д. Бл.] или «с каждым клиентом я
должен рисковать собой» [Дж. К.]), мы создаем ненужную тревогу относительно нашей работы.
Эллис отмечает, что, нереалистично требуя всякий раз быть абсолютно идеальным с каждым
клиентом, мы настраиваем себя на падение. В статье, призывающей клиницистов быть более
щадящими к своей возможности ошибиться, Эллис предлагает, что использование диалога с
самим собой для преодоления иррациональных убеждений было бы для нас так же ценно, как и
для наших клиентов:
«Когда вы обнаруживаете абсолютистскую философию и перфекционистские требования,
которые, по всей видимости, лежат в основе ваших трудностей, задавайте себе – да, настоятельно
задавайте себе – эти жесткие вопросы: (1) С какой стати я должен быть несомненно великим и
безусловно любимым терапевтом? (2) Где написано, что мои клиенты должны следовать моей
философии и обязательно должны делать то, что я советую? (3) Где доказательства того, что
терапия должна быть легкой и что я должен наслаждаться каждой ее минутой?» (Ellis, 1985, стp.
171).


Типичные примеры иррациональных убеждений терапевта, которые повышают стресс и приводят
к переживанию неудачи, приводятся Дойчем (Deutsch, 1984, стр. 839):
Я должна быть в состоянии помочь каждому клиенту.
Если клиент не прогрессирует, в этом моя вина.
Я всегда должна работать на пике своей компетентности.
Я несу ответственность за поведение клиента.
Не посыпать голову пеплом, вести диалог с самим собой – не единственные стратегии, которые
помогают известным терапевтам справиться с неудачей. Лазарус пытается работать с уровнем
ожиданий (стремиться к первому дауну (периоду), а не к тачдауну). Эллис беспристрастно и
систематически изучает свои ошибки, чтобы извлекать из них уроки, эту практику предпочитает и
Фиш (Fisch). Поскольку Фиш специфичен в определении успеха или неудачи как зависящих от
того решена проблема клиента или нет, результаты его терапии достаточно прозрачны. Он знает,
когда он преуспевает или терпит неудачу; ему остается только посмотреть на очевидные
результаты. Таким образом, он проводит много времени, обсуждая свои кейсы с коллегами,
запрашивая комментарии, отслеживая возможные факторы, связанные с отрицательными
результатами. Он не позволяет себе оправдываться с целью избежать ответственности. Он не
любит терпеть неудачу, но, по-видимому, мобилизует свою энергию и мотивацию работать еще
усерднее на благо своих клиентов. Ему важно идентифицировать свои ошибки, чтобы не
повторять их в будущем.


Джеральд Кори (Gerald Corey) проводит различие между ошибкой с извлечением уроков (опыт,
который в значительной степени полезен) и неудачей (опыт, который имеет крайне негативную
коннотацию). Кори считает, что именно открытость к росту после совершения ошибки позволяет
избежать неудачи. Хотя он не может контролировать действия клиентов, или даже неизбежность
случайных ошибок и неправильных суждений, он может взять под свой контроль решение
исследовать собственное поведение с целью повысить свою эффективность.
Прорабатывая негативные чувства
Одна из наиболее универсальных стратегий супервизии – это фокусировка внимания клинициста
на ее или его контрпереносных реакциях, блокирующих эффективные действия. Кори и Кори
(Corey and Corey, 1988) убеждают терапевта войти в контакт с тем, что тормозит процесс –
интенсивными чувствами к клиенту, предубеждениями, взглядами, страхами и актуальными
жизненными конфликтами. Затем они советуют определить какие проекции и защитные реакции
клиента взаимодействуют с нашими собственными негативными чувствами.

Конечно, сопротивление может принимать разные формы, и клиенты могут саботировать лечение
по разным причинам. Они могут неохотно отказываться от вторичной выгоды своих симптомов.
Могут проявлять привычную беспомощность и саморазрушительное поведение. Могут прибегать
к экстернализации, интеллектуализации или пассивному уходу. Могут попытаться подавить
терапевта или избегать изменений до такой степени, что готовы предпринять что угодно, лишь бы
прогресса не было. На этом этапе терапевт часто рассматривает сопротивление как нормальное,
необходимое и даже полезное как для клиента, тянущего время, так и для терапевта,
обозначающего, что они исследуют именно то, что нужно. Когда неудача рассматривается как
частный случай управления сопротивлением, тогда мы поступаем так же, как и в случае любого
тупика, – запрашиваем супервизорское видение ситуации, повышаем осознанность в части своих
слепых пятен, работаем над незаконченным процессом, мешающим двигаться дальше.


Фройденбергер и Роббинс (Freudenberger и Robbins, 1979), описывая основные риски профессии
терапевта, рекомендуют предпринять несколько шагов для проработки стрессов и разочарований в
работе. Как и во всех случаях выгорания, выкарабкиваться из его специфических симптомов
лучше всего, задавая себе определенные вопросы: достаточно ли вы свободны, чтобы отпустить
клиента, работать с которым вам не интересно? Иначе говоря, психологически и финансово,
можете ли вы иметь дело с тем, что некоторые клиенты просто вам не подходят? Фрайденбергер и
Роббинс завершают свою классическую статью страстным и четким выводом:
Какими бы выгоревшими мы ни были, мы понимаем, что должны предотвращать и преодолевать выгорание,
возвращая себе жизненную силу и аутентичность. В той части себя, которая все еще сохраняет
первоначальный импульс служить человечеству, мы каким-то образом знаем, что, когда мы не в состоянии
помочь пациентам, которые нуждаются в нас, мы сами терпим неудачу. С этим внутренним знанием и
пониманием приходят вина и подавленность, которые еще больше угнетают нас. А теперь давайте
объединим наши индивидуальные переживания, вне зависимости от того, где и как мы можем это сделать.
Давайте обратимся друг к другу и поделимся любыми конструктивными мыслями. Давайте согласимся –
интеллектуально – что искренняя отдача не истощает; что неискренний вклад истощает и способствует
депрессии, одиночеству и цинизму; и что мы так же, как и пациенты, страдаем, когда терпим неудачу. Если
мы хотим понять проблемы профессиональной жизни наших пациентов, возможно, более глубокое
погружение в нашу собственную кухню – это первоочередная задача для всех нас [1979, с. 295].
Стоун (Stone, 1985) в своем исследовании негативных результатов в психотерапии отмечает, что,
хотя успех может быть соблазнительным, неудача поучительна (стр. 145). Живя в продуктивном
сотрудничестве с неудачей, именно это ее поучительное качество позволяет нам брать лучшее из
стрессового и разочаровывающего опыта и прогнозировать рост, возможный в результате
самоанализа и самопознания.

Оригинал: Jeffrey A.Kottler, Diane S.Blau, The Imperfect Therapist. Learning from Failure in Therapeutic Practice.

Продолжение читайте здесь Глава 10 «Учась на своих ошибках»

 

Подпишись на нашу рассылку

Будь всегда в курсе последних событий

Регистрируйся на сайте, чтобы получить доступ к специальным материалам