Несовершенный терапевт: непродуктивные защиты от неудач

Авторы: Джеффри Коттлер, Диана Блау

Ссылка на издание https://www.freepsychotherapybooks.org/ebook/the-imperfect-therapist/

перевод Дмитриевой Елены


ГЛАВА 3. НЕПРОДУКТИВНЫЕ ЗАЩИТЫ ОТ НЕУДАЧ

Как бы рьяно мы ни пытались избежать неудач, столкновение с ними неизбежно. Они пронизывают моменты пробуждения и проникают в сны. И все же многие из нас идут на многое, чтобы дистанцироваться от своих недостатков. Мы отрицаем их существование и маскируем их присутствие под разными формами. Мы избавляемся от боли. Мы выстраиваем дистантную или самозащитную позиции. Мы изолируем себя от возможной критики. Мы перетруждаемся и перегружаем себя до такой степени, что оставляем себе совсем мало времени для размышлений о том, что пошло не так. Но в конечном счете, эти защиты – не более продуктивны, чем те, с которыми приходят наши клиенты.

Врач, отказавшийся принимать поражение

Одна женщина находилась на лечении у врача-психиатра в течение семи месяцев. Врач, женщина восточно-индийского происхождения, боролась на протяжении всей своей медицинской карьеры против предрассудков ее коллег-мужчин и руководителей. Она привыкла работать больше остальных и обладала настойчивостью в части решения любой проблемы. Пациентка испытывала приступы паники (panic attacks), генерализованную тревожность, мучилась бессонницей и в последнее время, из-за ухудшения симптомов, становилась все более подавленной и расстроенной. В течение последних 7 месяцев два-три раза в неделю врач проводила с ней индивидуальную терапию, но симптомы пациентки не поддавались никаким воздействиям молодого психиатра, и не менялись.

Поскольку было очевидно, что сеансы терапии, состоящие в основном из недирективного слушания, не имели большого эффекта, врач с еще большей решимостью взялась за этот случай, чтобы в итоге победить. Она назначала множество противотревожных и успокаивающих препаратов, но и они оказались неэффективными. Вслед за пациенткой врач тоже становилась все более расстроенной и тревожной. Однако, она отказывалась сдаваться или даже обращаться за консультацией, что, по ее мнению, указало бы на слабость с ее стороны. Врач была уверена в хорошем исходе, учитывая, что времени у нее было достаточно.

К этому времени, однако, пациентка был крайне расстроена и обозлена. Когда подруга предложила ей обратиться к другому специалисту за вторым мнением, она ухватилась за эту возможность: «В конце концов, семи месяцев было точно достаточно нее, не так ли? Я имею в виду, что она хороший врач и все такое, она так старалась помочь, но мне не стало лучше, и я все еще не понимаю, в чем дело. На этой одной встрече Вы дали мне больше, чем она в течение семи месяцев. И релаксационное упражнение, которое Вы только что показали мне, уже помогло мне успокоиться. Я поговорю с ней и посмотрю, что она скажет».

После консультации с другим терапевтом пациентка вернулась к психиатру, чтобы завершить терапию и сказать, что она не вернется. Хотя психиатр к тому времени закончила свое обучение в ординатуре и ездила через весь город только ради этой пациентки, она не почувствовала облегчения от перспективы завершения работы с ней. Выслушав пациентку, которая рассказала в подробностях о другой сессии и сказала, что из-за финансового положения она не сможет вернуться, врач предложила ей снизить цену до пяти долларов.

Пациентка позвонила другому терапевту, чтобы сказать о своем решении: «Слушайте, Вы действительно помогли мне и дали надежду. Я хотела бы работать с Вами, но мне кажется, что она меня не отпустит. И мне будет очень жаль, если я просто оставлю ее. Я знаю, что она мне не помогла, но она продолжает рассказывать мне, что ей нужно больше времени.

В отчаянной попытке избежать неудачи психиатр отказалась отпустить пациентку. Она не желала признавать свою неэффективность, несмотря на страдания клиента. Пока клиентка продолжала возвращаться, у нее оставался шанс, что успех может быть достигнут. Упорно держась за эту веру, психиатр держалась подальше от тени неудачи.

Отказываясь признавать неудачи

Из проведенного нами опроса выдающихся теоретиков, а также из бесед с несколькими сотнями специалистов, мы увидели, что не все терапевты терпят неудачи. Происходит так потому, что некоторые из них достигли в своей работе совершенства, или потому, что они так считают, остается только гадать. В любом случае, оказывается, для этих немногих поражений не существует. Более того, один из них с возмущением откликнулся на наше предложение привести пример своего несовершенства.

Мы столкнулись также с некоторыми специалистами, которые, по их мнению, не терпят неудачу – не потому, что считают себя совершенными, а потому, что они не поддерживают оценочные суждения. Они не видят ценности в использовании континуума «успех-неудача» и вместо этого предпочитают приостанавливать все оценочные процессы у себя в голове, пока общаются с клиентом. Возможно, отсутствие вопроса «Как я справляюсь?» приводит к более эффективному слушанию и фокусировке на текущей проблеме. Хотя нам трудно представить, как терапевт может полностью избежать оценочного мышления, особенно потому, что мы постоянно судим о поведении людей, даже если полностью принимаем их, мы видим определенную ценность в этой позиции. Конечно, желательно, чтобы мы, насколько это возможно, преодолели тенденцию сравнивать себя с каким-то абсолютным стандартом.

И все же неудача неизбежна, когда вы имеете дело с повторяющимися действиями, поэтому любая попытка отказаться от нее также окажется неудачей. Есть те, кто делает ошибки, и не признает их, те, кто теряет клиентов, и утверждает, что они вылечились, и те, кто притворяется совершенством, но не способен его продемонстрировать. Возможно, все мы в какой-то степени виновны в некотором бездействии. А именно, мы умалчиваем о следующем:

  • Хотя клиент испытывает к нам огромную благодарность за все, что мы сделали, такое чрезмерное уважение говорит о слишком большой зависимости в отношениях
  • Хотя мы были абсолютно правы в нашем прогнозе о том, что произойдет, мы пропустили много сигналов, которые говорили об обратном
  • Несмотря на то, что клиент остался удовлетворенным, он все еще может вести себя так же дисфункционально
  • Хотя развод, возможно, был лучшим решением, семейная терапия могла бы сработать, если бы мы смогли выстроить рабочий альянс с супругом
  • Хотя это выглядит так, как будто клиент преодолевал травму, на самом деле это наш страх тормозил процесс
  • Хотя клиенту стало заметно лучше всего за несколько встреч, его прогресс был связан не столько с нашими усилиями, сколько с тем, что его ребенок пошел на поправку
  • Хотя другой, возможно, поступил бы в этой ситуации так же, как и мы, мы все еще остаемся теми, кто допустил ошибку.

Ошибка ведет за собой другую, когда человек упорно отказывается учитывать отрицательные результаты. Персонаж из романа Conroy (1986) комментирует повторяющиеся безуспешные попытки предпринимательской деятельности своего отца: «Он ничему не научился на опыте своих ошибок. Каждая неудача, а их было очень много, только убеждала его, что вот-вот приближается его время, и ученичество в суровой среде бизнеса заканчивается. Он снова и снова говорил нам о том, что ему просто не везет» (стр. 243). Терапевт, который никогда не испытывал поражения, должен чувствовать невероятное давление, чтобы поддерживать полную безупречность. Каждый случай должен выбираться с осторожностью; клиенты с плохими прогнозами должны перенаправляться куда-то еще. Поскольку нельзя допускать ошибок или просчетов, то имеет смысл использовать только самые надежные интервенции; любую стратегию, хотя бы удаленно напоминающую творческую или экспериментальную, следует избегать. Каждая сессия становится проверкой на компетентность и безупречную репутацию. И малейшая ошибка должна быть утаена.

Терапевты, которые не ошибаются, часто боятся клиентов, которые ошибаются. Вложив столько энергии в стремление к совершенству, безупречный терапевт должен поставить успех превыше всего в своей системе ценностей. Поскольку большинство клиентов приходят на терапию тогда, когда они вряд ли ощущают себя успешными, между ними и терапевтом пролегает огромная пропасть в части опыта.

В то время как клиент чувствует себя неуверенно, небезопасно, и борется с постоянным ощущением себя как неудачника, терапевт излучает уверенность и успех. Вряд ли когда-нибудь эти люди могут встретиться на равных. В этих отношениях нет ни малейшего сомнения в том, кто контролирует ситуацию. Сможет ли клиент когда-нибудь отказаться от позиции подчинения, воодушевиться явно успешной моделью и выбраться из этой ямы будет зависеть от того, как терапевт справляется с ситуацией. Но когда помогающий практик общается в русле того, что успех – это самое главное, клиент не может не чувствовать себя запуганным.

О последствиях безуспешных попыток обходиться с неудачей

Терапевты, которые не признают своих ошибок, обречены на их повтор. Они тормозят в развитии, поскольку не могут или не желают признавать свои недостатки и осознавать свои слабые стороны. Если они теряют клиента из-за какого-то просчета или ошибки в суждении, то они не смогут увидеть свою роль в случившемся. В следующий раз, когда возникнет подобная ситуация, они, скорее всего, непреднамеренно повторят свои ошибки, не осознавая этого.

Чтобы повысить свою эффективность, неважно в какой области, необходимо осознавать влияние каждого действия на вероятность достижения желаемой цели. Например, в теннисе, если вы просто размахиваете ракеткой и игнорируете различия в технике, которые приводят к выигранным и потерянным очкам, вы никогда не сможете улучшить свою игру. В еще более сложной деятельности, такой как терапевтическая практика, честная самооценка тем более важна для дальнейшего роста.

Другим следствием попытки терапевта отрицать неудачу является возникновение слепых пятен. Конфликты подавляются, тревога уходит глубже, тем самым проявляясь в различных формах контрпереноса, тормозящих терапию. Клиенты страдают не только от стагнации самого терапевта, но и от его невротических ошибок. Нет ничего более опасного, чем раненый целитель, который думает, что он в идеальном рабочем состоянии.

Ellis (1985) предполагает, что те же самые иррациональные убеждения, которые есть у клиентов, есть и у терапевтов, и они создают слепые пятна, нереалистичные ожидания, излишнее внутреннее давление и саботаж в терапии. Вот некоторые из них:

  • «Мне нужно быть успешным со всеми моими клиентами»
  • «Если все идет не так, как хочет клиент, это моя вина»
  • «Я всегда должен быть точным в своих диагнозах и интерпретациях»
  • «У меня не должно быть никаких эмоциональных проблем, поскольку я терапевт»
  • «Все мои клиенты должны любить меня и чувствовать благодарность»
  • «Мои клиенты, как и я, должны быть такими же ответственными, мотивированными и трудолюбивыми в преодолении конфликта»
  • «Мои клиенты должны слушать меня, принимать мои предложения, и не сопротивляться»
  • «Прогресс в терапии должен проходить гладко и легко»
  • «Я должен знать обо всех моих иррациональных убеждениях, слепых пятнах и быть в состоянии держать их под контролем».

Goleman (1985) пишет о слепых пятнах, которые мы создаем для того, чтобы снизить тревогу. В одиночку и в сговоре с другими мы увековечиваем иллюзию и соглашаемся игнорировать то, что болезненно. Самый разрушительный сценарий тот, в котором мы продолжаем жить в вымышленном мире, созданном своими руками. Мы видим то, что выбираем видеть, и отрицаем или искажаем все, что не соответствует нашему сценарию достижений. Чем больше что-то угрожает нашему успеху, тем яростней мы цепляемся за наш защитный экран. В конце концов, мы уходим от тех, чьи мнения оспаривают наш образ, который мы решили охранять.

Scott (1982) описывает таких людей, которые настолько укоренились в своем образе, что защищаются от любой информации, угрожающей этой фиксации, и, таким образом, «не готовы иметь дело с огромным диапазоном противоположностей и различий, составляющих природу человека как такового… Когда я настроен против событийного богатства собственной жизни, я буду предрасположен к блокированию открытости и «проницаемости границ» во всех точках моего существования. Я буду настроен контролировать свой кишечник так же, как своих детей. Я буду чувствовать угрозу слияния и утраты идентичности во всех аспектах отношений с другими, где нет ясности намерений и ощущения контроля» (стр. 68).

Клиенты берут пример с нас. Наш дискомфорт увеличивает их неуверенность; наши нереалистичные требования только усугубляют их разочарование и тревогу. Безопасность и доверие уменьшаются, а основные проблемы остаются без внимания. Например, когда эмоциональный градус становится слишком высоким, мы пытаемся его снизить, даже не осознавая того, что мы помешали клиентам глубже исследовать себя. Если у нас есть проблемы с собственным гневом, мы можем непреднамеренно подавить его у клиентов. Наш страх потери может сдерживать их выражение печали. Мы спешим предложить салфетку, чтобы клиенты могли быстро высушить слезы – таким образом мы сами прячем собственное горе. Если мы предпочитаем не видеть тонких ограничений, которые мы можем налагать на клиентов и отказываемся смотреть внутрь, то цикл ригидности и стагнации закрепляется. В нашем компульсивном стремлении оставаться в эмоциональном равновесии, наплаву, мы невольно мешаем клиентам создавать хоть какие-либо волны, угрожающие нарушить этот хрупкий баланс.

Ригидность и выгорание

Сильное сопротивление многих терапевтов признавать поражение поначалу может выглядеть как успешная стратегия совладания с неудачей. В конце концов, те, кто способен прятаться за защитными принципами своей теории, непроницаемы для критики, разочарования или неудачи. Такие терапевты могут интерпретировать непредсказуемые действия клиента как «сопротивление» и рассматривать отклоненные клиентом интервенции через призму «защитных механизмов». Они могут переформулировать преждевременное завершение терапии как «бегство в здоровье», а враждебность как «перенос». Неудача у таких практиков может возникнуть, только если они откажутся от жестких правил и ролей.

Тем не менее, использование ригидности и отрицания в борьбе против потенциальных встреч с неудачами имеет свои побочные эффекты. В исследовании ригидности среди терапевтов психодинамического направления Heilman, Morrison, и Abramowitz (1987) обнаружили, что те, кто склонен к догматизму, слиянию с социальной средой, нетерпимости к двусмысленности и к привычной ригидности, сообщали о большем уровне стресса в своей жизни в отличие от их более гибких коллег. Таким образом, получается, что степень нетерпимости, заложенная в стиле терапевта, предрасполагает его или ее к большей уязвимости в части личного стресса и негативных последствий, связанных с суицидальными угрозами, сопротивлением и психопатологическими симптомами их клиентов.

Исследователи делают выводы относительно склонности некоторых терапевтов к выгоранию. Личная ригидность не только делает терапевтов более уязвимыми к стрессу, но и связана с растущим разочарованием и безысходностью, которые, как считают Farber (1983) и Maslach (1982), могут усилить эффекты выгорания. Среди источников стресса, способствующих выгоранию, Deutsch (1984) обнаружил, что терапевты, которые придерживались иррациональных убеждений, подобных упомянутым ранее типа «Я должен быть успешным со всеми моими клиентами», были наиболее подвержены выгоранию, вызванному стрессом. Фактически, из 264 описаний, касающихся худшего опыта терапевта в практике, подавляющее большинство касалось «заигрывания» с неудачей.

Выгорание свидетельствует о закрытой системе, в которой возможности выбора весьма узки. Обмен информацией ограничен; немного на выходе, еще меньше на входе.  Устанавливается ригидность, создающая иллюзию безопасности и предсказуемости. По мере того как терапевты терпят поражение, испытывают разочарование и становятся подавленными из-за неудовлетворенных ожиданий, они все глубже погружаются в замкнутую систему, для которой характерны повторение и деперсонализация. Любая вещь, угрожающая их безопасности, встречается сопротивлением; в такой атмосфере процветают скука и цинизм. В своем самом пагубном варианте, выгорание приводит к притупленной апатии, невнимательности и даже к безжизненности.

Fine (1980) пишет об отчаянии среднего возраста, которое так часто возникает в жизни терапевта. Достигнув определенной степени успеха, продуктивности и мастерства в терапии, многие практикующие переживают некоторую апатию. Становятся очевидными и другие симптомы – повышенный цинизм в отношении терапии и большая благосклонность к иронии, многократные стычки с коллегами, чувство усталости от долгосрочных случаев терапии и желание немедленно завершить их, общее чувство усталости, пустоты и депрессии. В истощенном духе эмоционально сгоревшего терапевта все больше поселяется пессимизм, отрешенность, отстраненность и неуверенность в себе. «Ибо именно умирающий Сократ предупреждал, что нет большей опасности, чем потерпеть интеллектуальную неудачу и возлагать вину не на себя, не на свою неспособность мыслить должным образом, но на саму мысль, поставить под сомнение и даже отречься от своей способности и своего долга думать» (Fine, 1980, стр. 395).

В такой перспективе, конечно, неудача может принять угрожающие масштабы. Нежелающий рисковать, импровизировать, подходить творчески, терапевт упрямо придерживается узких возможностей практики. Испуганный переменами, он или она упорно липнет к тому, что предсказуемо. Невнимательность приводит к пропущенным сигналам; может иметь место сверхкомпенсация. Терапевтический процесс становится искаженным, и терапевт еще более отчаянно стремится к контролю. Но потребность в большем контроле просто увеличивает ригидность терапевта, что, в свою очередь, ускоряет все тот же смертельный цикл: выгорание усиливается, а поражение, вместо его устранения, становится неизбежным.

Изоляция

Самая неудачная стратегия избегания неудачи, приводящая к самым разрушительным последствиям –когда клиент или терапевт пытается изолировать себя. Хотя может показаться, что отделение себя от других, поддержка отчужденности и равнодушия к мнению других – отличный способ быть свободным от давления критики, такая тактика только воспроизводит худшие последствия того состояния, от которого и бегут. Потому что для поражения характерны уход в одиночество, бегство от близости и отказ от себя.

Люди, которые выбирают одиночество, отчитываются только самим себе за свои действия. Они невосприимчивы к чужой оценке своей эффективности и склонны к максимальному контролю повседневной жизни. Такая изоляция позволяет терапевтам делать собственные выводы о происходящем без вмешательства других. Даже неудовлетворенности клиента терапией можно найти оправдание, когда рядом нет еще кого-либо, кому нужно что-то объяснять.

Речь идет не об офисном расположение, когда человек работает уединенно в одном кабинете или со многими коллегами. Скорее, мы обсуждаем то, как психотерапевт структурирует свою профессиональную жизнь. Некоторые терапевты работают в окружении многих людей, но презирают супервизию, отказываются советоваться с коллегами в ситуациях стагнации и отказываются от личной терапии, когда чувствуют потребность. И есть практикующие уединенно, но создавшие сложную социальную и профессиональную сеть, позволяющую им собирать мнения других о своих случаях, а также получать эмоциональную поддержку.

Есть много причин, почему изоляция в части бегства от неудачи не работает. Мы знаем по большинству наших клиентов, что хроническая изоляция связана с депрессией, скукой, неуверенностью в себе, отчуждением, нарушением сна, пессимизмом, замкнутостью и низкой самооценкой. Это, безусловно, не те качества, которые повышают эффективность терапевта в клинической работе; вернее, они однозначно приведут к противоположному – к провалу.

Guy (1987) обсуждает влияние изоляции на терапевта. Интенсивная клиническая практика требует приема клиентов одного за другим, что часто исключает возможности контакта с коллегами, сверстниками или даже с семьей. По большей части терапевты работают от рассвета до заката, находясь в пределах офиса, и постоянно взаимодействуя со страдающими людьми. Эмоции должны быть сдержанными, а установка на принятие должна превалировать. Не прерываемый фрагментами повседневной жизни – прогнозом погоды, новостной передачей, непрофессиональной беседой – наш день проходит в ограниченной форме существования. Порог нашего кабинета могут переступать разные клиенты – цепляющиеся или атакующие, требовательные или сопротивляющиеся, но это всегда те, о ком мы заботимся, и кто пытается от нас уйти. Эти уходы могут завершиться радостью, быть началом автономного существования или трагедией, связанной с резким отказом от жизни.

Из всех стрессов терапевтической практики никакой так больше не способствует изоляции, как самоубийство клиента. Этот заключительный жест поражения касается не только клиента, но и оставшихся жить, кто должен как-то обойтись с этим. Это, конечно, члены семьи, которые больше всего пострадали от смерти; именно они должны разобраться со своей виной, ответственностью, облегчением или горем. Но это также терапевт, который становится глубоко встревоженным и изолированным впоследствии. Окончательное поражение клиента часто становится самым большим поражением терапевта. Если бы вы только увидели первые признаки, приняли бы более эффективные меры предосторожности или были более квалифицированы, возможно, сегодня человек был бы жив. Первая реакция, конечно, нацелена не на анализ нашей виновности, а на то, чтобы дистанцироваться от наших чувств – всех чувств – потери, грусти, страха, вины, неадекватности, разочарования, гнева.

Hobson (1985, стр. 271) в главе под названием «Сердце тьмы» оплакивает потерю клиентки, которая закончила свою жизнь самоубийством. Он безуспешно пытался дистанцироваться от своего ощущения полного одиночества и оставленности после ее самоубийства, так же как он сопротивлялся погрузиться в ее одиночество, когда она была жива. И все же его спасло то, что он позволил себе почувствовать: «Как психиатры и аналитики, так и друзья, мужья, жены и родители, мы делаем все возможное, чтобы избежать встречи с пугающими глубинами одиночества. Собираясь стать психотерапевтами, мы оттачиваем навыки, практикуем оценивание по шкалам, изучаем психодинамику; но нам нужно чуть продвинуться (в лучшем случае, чуть) в направлении к самоосознаванию (self-awareness). Это означает оставаться в контакте с собственной расколотостью (cut-offness), но, что более важно, со страхом небытия».

Поскольку мы зациклены на том, чтобы давать, и игнорируем свою потребность получать, мы часто становимся нечувствительными. Эта односторонняя близость, в которой недопустима взаимная любовь, приводит к обнищанию межличностных отношений, и оно еще более усугубляется, когда мы изолируем себя и вне практики. Как легко мы становимся жертвой искаженного чувства реальности! В худшем случае изоляция подпитывает искаженное чувство собственного «я» и ошибочное представление о прогрессе клиента. Не ограничиваемые информацией со стороны коллег, неудовлетворенные из-за отсутствия здорового человеческого контакта, мы изолируем себя от всех, кто способствует нашему росту.

Тем не менее, как бы ни была изоляция опасна для роста, развития и компетентности терапевта, противоположная стратегия также востребована – прячутся от неудачи и в обществе других. Такие терапевты боятся одиночества и самоанализа. Вместо изолирования себя от нежелательной информации, которую может принести внешний мир, они остаются отчужденными от себя при помощи других, также стремящихся избежать самоконфронтации. Создается альянс, который поддерживает атмосферу активности и озабоченности. Часто под видом профессионального участия и научных поисков время рефлексии очень кстати исчезает.

На любом из этих полюсов изоляция смертельна. Тем не менее, здесь кроется парадокс, присущий жизни терапевта, потому что как всякий механизм защиты и саморазрущающее поведение, стратегия одиночества действительно имеет свои выгоды в борьбе с неудачей. Определенное количество уединения желательно, даже необходимо, для здорового существования терапевта. Но, как и большинство паттернов поведения, когда оно достигает экстремальных масштабов, страдают не только терапевты, но и их клиенты.

Зависимость

Постоянно сталкиваясь с болью и тревогой своих клиентов, чувствуя безотлагательность в том, чтобы помочь и исцелить, отчаянно борясь со страхом, что это не удастся, многие терапевты обращаются к зависимости (addictive agents), притупляющей столь интенсивные переживания. Жажда успеха при том, что неудача яростно избегается, способствует отрицанию, а оно присуще зависимой личности. Отрицая наличие зависимости и противодействуя любым попыткам коллегиальной помощи, эти клиницисты поддерживают притворство. Мифы о совершенстве, всемогуществе и контроле способствуют искажению самооценки. Признание проблем и поиск помощи – только для клиентов; некоторые терапевты считают, что с любой возникшей проблемой они, безусловно, могут справиться самостоятельно. Коллеги невольно вносят свой вклад в обман, не конфронтируя с заведомо разрушительным поведением.

Рассмотрим слабую попытку Американской психологической ассоциации решить проблему своих коллег с такими нарушениями. Зависимое поведение является их основным фокусом внимания. С 1980 года, когда была введена резолюция и сформирован руководящий комитет, разработка программы была встречена сильным сопротивлением. В 1986 году в попытке распространить информацию и обратить внимание на эту забытую тему APA опубликовала статью «Профессионалы в беде» (Kilburg, Nathan, Thoreson, 1986). Однако существует общее нежелание приступать к разработкам. Только в нескольких штатах были созданы программы по оказанию помощи зависимым психологам, и только недавно было сделано что-то для координации этих усилий на национальном уровне (Denton, 1987). Сведение на нет этого крайне важного планирования лежит в основе давней иллюзии, что психологи, как практикующие целители, могут излечить себя. Таким образом, терапевты становятся искусными в выстраивании буфера между собой и суровыми реалиями клинической практики.

Уход посредством алкоголя и наркотиков может способствовать иллюзии совершенства и закрывать доступ к самокритике и профессиональному совершенствованию. Наверняка, каждый из нас сталкивался в сообществе с коллегой, чья практика была подорвана алкоголизмом или наркоманией. В конечном счете, алкоголь и наркотики причиняют больше ущерба, чем путь конфронтации своим ограничениям или неудачам в терапии. В результате можно потерять уважение, отношения или даже лицензию на практику.

Рита – блестящий клиницист. Если ее спросят, она может предоставить всесторонний обзор практически любой темы из ее области. Вы будете впечатлены богатством имеющейся у нее информации. Кажется, что вы сидите у ног мудрого наставника – так легко и спокойно она отвечает на вопросы. Но из тени вырастает некоторое подозрение. Рита иногда выглядит неопрятно – растрёпанные волосы, мятая одежда, небрежный макияж. Иногда она говорит очень быстро и неразборчиво. Она опаздывает на рабочие встречи, и клиенты в фойе отмечают, что они ожидают ее по 30-45 минут. И все же никто не жалуется и, кажется, этого не замечает. Коллеги и стажеры, восхищенные ее знаниями, похоже, терпимо относятся к ее нестабильному и странному поведению. Клиенты, испытывая благодарность, находясь рядом с ней, только мимоходом отмечают, что она часто опаздывает на их встречи. Студенты, научившись так многому у нее, пожимают плечами и кивают друг другу, терпеливо ожидая ее прихода.

Вскоре, однако, это непредсказуемое поведение обостряется. Встречи пропускаются, клиентов не принимают, аудитории остаются без преподавателя. Однажды люди начинают понимать, что Рита – алкоголик. Вспыхнувший свет освещает разрушительную природу того, что произошло: с клиентами обращались плохо, студенты оказались брошены в разборе нового материала, и стажеры вынуждены были практиковать новые техники без консультативной помощи в работе с ничего не подозревающими клиентами.

Никто не желает признавать ухудшающееся поведение Риты. Фактически, первые разоблачения произносят шепотом. Но как только проблема становится слишком очевидной, чтобы ее игнорировать, последствия сказываются на всей карьере Риты, принимаются меры. Ее просят покинуть факультет университета, где ее первоначальный вклад были так высоко оценен. Директор клиники, где она работает, запрещает ей практиковать. Однако, ее деятельность продолжает причинять ущерб. Поскольку Рита все еще востребована большим количеством клиентов (из-за их исключительной преданности), она по-прежнему выгодна для других клиник – они быстро нанимают ее и считают свою прибыль.

Тайный сговор профессионалов делать вид, что их коллега здорова, поддерживает разрушительное поведение – поведение, которое в любых других обстоятельствах было бы непростительным. Профессионалы, к сожалению, способны сделать себя слепыми к очевидным сигналам того, что происходит что-то не так.

Другой вариант зависимости

Джон много работает. Принимая клиентов каждые сорок пять минут, он проводит сессии с раннего утра до позднего вечера. Ему не привыкать уходить из офиса в десять или одиннадцать часов ночи. Он убежден, что ему нужно работать таким образом, чтобы поддерживать полноценную практику. За исключением профессиональной конференции, он не брал отпуск в течение многих лет. Он не хочет оставлять своих клиентов или пропускать профессиональные мероприятия. Фактически, он участвует во всех видах профессиональной деятельности – обучение, проведение семинаров и мастерских, работа в составе комитетов. Он нечасто отказывает в ответ на профессиональные просьбы, и так же редко находит время для одиночества, саморефлексии или непрофессиональных мероприятий. Не без гордости он характеризует себя как «слишком занятого» и продолжает взваливать на себя многое. В этой общей картине, описывающей терапевта-трудоголика, упрямо стремящегося к признанию и успеху, можно увидеть черты каждого из нас. Хотя поглощенность работой может быть удивительно бодрящей – и в смысле радости помогать другим улучшать жизнь и в части удовлетворения от ощущения продуктивности – такая энергичность может быть избыточной.

Hobson (1985, стр. 270-271), говоря о методах, которые используют терапевты, чтобы избежать неудач и конфронтации со своей внутренней природой, комментирует: «Используя это слово в широком смысле, большинство из нас являются в том или ином смысле «наркоманами». Мы склонны к компульсивному поведению, которое в конечном счете наносит ущерб нашей целостности – мы зависим от еды, транквилизаторов и снотворных, картинок на экране телевизора, друзей, супругов или аналитиков; посвящаем себя эрудированной образованности, активности в комитетах, записыванию снов, таким «религиям» как христианство или гольф. Нас настигает «похмельный синдром», когда мы не можем заниматься всем тем, посредством чего мы отрицаем террор несуществования, дыру небытия». Постоянные активность и профессиональные обязательства поддерживают наше движение на высокой скорости, так что истощение не дает нам возможности обрабатывать события дня. Следующий день приносит больше и больше клиентов, телефонных звонков, встреч, активностей.

Нам кажется, что мы стали искусными в самообмане, но время от времени реальность вторгается, чтобы поколебать нашу уверенность. Иногда действительность становится достаточно очевидной, чтобы усомниться в мифах, которые мы так старательно поддерживаем. Рита, после многократной госпитализации, кропотливо пытается восстановить свою профессиональную деятельность; Джон, однако, еще не видит ни негативного паттерна, к которому прибегает, ни разрушительной природы своего образа жизни как трудоголика.

Соглашаясь с поражением

На удивление, вызовы неудачи также можно обойти стороной, признав свои ошибки и упущения, сказав: «Я накосячил». В этом варианте самообмана признание сделано, но заканчивается такими заявлениями, как «это выше моих сил», «я не знал, что делать», или «да, я был недальновиден». Затем обсуждение быстро прекращается. Взятие на себя всей ответственности за неудачу с помощью вербализации с таким же успехом может мешать самопознанию, как и попытка полного отрицания. И там, и там мы прерываем дальнейший самоанализ и избегаем риска. Такое признание поражения не готовит команду к следующей игре, кандидата на следующие выборы, ученого к следующему эксперименту. Однако оно отбрасывает критику и уводит от переживаний. Оно избавляет от неприятностей, позволяет снять ответственность и надеть «пальто безопасности».

Пожалуй, существует столько способов избегать неудачи, сколько практикующих терапевтов. И, по большей части, эти попытки только поддерживают миф о всемогуществе, успехе и совершенстве. Они держат нас в неведении, в том выбранном нами месте, где мы можем чувствовать себя в безопасности и отфильтровывать любую информацию, бросающую вызов нашему драгоценному образу себя. Однако все попытки скрыться от грозного облака неудач напрасны. Мы не можем избежать этого, независимо от того, что мы предпринимаем, потому что наш самообман, в конечном счете, нас подведет. Сокрытие доказательств не приводит к их исчезновению. Это просто делает их более мощными, а нас более устремленными к их уничтожению.

Освобождение от этой борьбы позволит нам рассматривать неудачу не как врага, которого нужно уничтожить, а как союзника, с которым можно советоваться. Нам больше не нужно будет тратить столько сил на бесполезную битву – битву, в которой, мы заведомо обречены на болезненный проигрыш.

 

Продолжение читайте здесь — Глава 4 «Польза от столкновения со своим несовершенством»

Оригинал: Jeffrey A.Kottler, Diane S.Blau, The Imperfect Therapist. Learning from Failure in Therapeutic Practice.

Подпишись на нашу рассылку

Будь всегда в курсе последних событий

Регистрируйся на сайте, чтобы получить доступ к специальным материалам